Archive for the 'Poesia' Category

zéfiní, no mais… vida de artista

[ter] 18 de dezembro de 2018

notas da madrugada:

relendo este hipertexto e seus fragmentos… reencontrei tantos personagens, eus de outras fases… o que me fez sentir vontade de virar papéis… redescobrir outros passados adormecidos, achar algumas lacunas destes personagens guardados pelas caixas e arquivos de papéis.

para o dia em que esqueça, eu reconheça-me, outros em mim.

e sobre o espaço, há um gato e um vaga-lume se encarando… há um vaga-lume neste quarto. dois gatos, um humano e tantas formigas, de tamanhos e formas distintas… mas ainda formigas. é tudo meio selvagem essa coisa de viver.

e há um pé direito alto neste quarto… era desejo, meu desejo há quase vinte anos atrás. mas nunca morei antes aqui… pelos labirintos da vida, pela separação de meus pais… o quarto que idealizei nunca havia sido meu de uso… e só neste ano é que vivi por cá (hospedando-me em casa de minha mãe, enquanto a minha segue em des/construção]… vou experienciando aquilo que ideei.

mas o ano voou e é tempo de partir… deixar o quarto com seu pé direito alto, a casa passageira… esse ano passando. conhecer um novo personagem… um novo lar.

[01h52 fim, por enquanto]

notas da manhã:

acorda cedo para finalizar o que não foi finalizado. prazo: 8 a.m. anota coisas para ler depois. controla o sono… foca. trabalho primeiro/distração depois. [06h57 fim, por enquanto]

***

A CONSOLIDAÇÃO DA SOCIAL DEMOCRACIA NO BRASIL: FORMA TARDIA DE DOMINAÇÃO BURGUESA NOS MARCOS DO CAPITALISMO DE EXTRAÇÃO PRUSSIANO-COLONIAL“, por Anderson Deo.

Sonnet 98 - William Shakespeare

«From you have I been absent in the spring,
When proud-pied April dress’d in all his trim
Hath put a spirit of youth in every thing,
That heavy Saturn laugh’d and leap’d with him.

Yet nor the lays of birds nor the sweet smell
Of different flowers in odour and in hue
Could make me any summer’s story tell,
Or from their proud lap pluck them where they grew;

Nor did I wonder at the lily’s white,
Nor praise the deep vermilion in the rose;
They were but sweet, but figures of delight,
Drawn after you, you pattern of all those.

Yet seem’d it winter still, and, you away,
As with your shadow I with these did play:»

«Ausente andei de ti na primavera,
Quando o festivo Abril mais se atavia,
E em tudo um’ alma juvenil pusera
Que até Saturno saltitava e ria.

Mas nem gorgeio d’ aves, nem fragrância
De flores várias em matiz e odores,
Moveram-me a compor alegre estância
Ou a colher, do seio altivo, as flores.

Nem me tocou a palidez do lírio,
Nem celebrei o vermelhão da rosa;
Eram não mais que imagens de um empíreo
Calcado em ti, padrão de toda cousa.

Inverno pareceu-me aquela alfombra,
E me pus a brincar com tua sombra.» 

SHAKESPEARE, William. Os melhores sonetos. Tradução de Ivo Barroso. Rio de Janeiro: Nova Fronteira, 2013.

notas da primeira tarde:

[12h18] há vários poemas esperando pelo fim. triste e estranho quando você se dá conta que só tem a passagem pra ir… falta a grana pra voltar. terminou? há mais uma tarde para a vida toda… é preciso ser a poesia. ontem alguém me dizia… exu não é o diabo não. e hoje, entre as nove e as onze, no «entre-acordado», na«soneca com chave» [hipnagogia], eu tive sonhos, guardo reminiscencias. sou um delírio ambulante… e é preciso partir, ‘bora.

[13:32] nota mental: não saia sem um pedaço de papel, uma caneta… pois as vezes é preciso anotar o itinerário de onde o pensamento te leva:

indo. acordo cedo, mas atraso pra vida, essa ali de fora… lá vou eu atrasado, correndo, no limite… e no mais, vida de artista. depois de minutos desenosando o fone pro ouvido… aleatoriamente ouço itamar¹, de onde parei na última vez, e nem lembro mais quando ouvi música no busão…

mas por esses dias… essa minha genética me faz querer o frio, pois essa dupla, el niño & verano estragam meu asseio… cinco minutos na rua e já tomei um [auto]banho de suor.

¹ Itamar Assumpção – Pretobrás: Por Que Que Eu Não Pensei Nisso Antes? (1998) Álbum Completo [Último álbum lançado em vida por Itamar, Pretobrás saiu em 1998 pelo selo Atração Fonográfica. Planejado como parte de uma trilogia, os dois álbuns seguintes foram lançados postumamente pelo selo Sesc]

01. 00:00 Cultura Lira paulistana 02. 05:36 Abobrinhas não 03. 07:59 Vá cuidar da sua vida 04. 12:04 Pretobrás 05. 16:07 Extraordinário 06. 17:11 Vida de artista 07. 20:52 Dor elegante 08. 24:20 Pöltinglen 09. 27:03 Vou de vai-vai 10. 31:09 Por que eu não pensei nisso antes 11. 36:28 Apaixonite aguda 12. 37:43 Já Que Tem Que 13. 41:03 Outras Capitais 14. 46:14 Ich Iiebe Dich 15. 48:44 Elke Maravilha 16. 50:35 Olho no Olho 17. 54:10 Reengenharia 18. 57:50 Pesadelo 19. 01:01:13 Amigo Arrigo 20. 01:02:18 Deus Te Preteje 21. 01:06:49 Queiram ou Não Queiram

 

VIDA DE ARTISTA
de Itamar Assumpção

(De Pretobras I, 1998)

Na vida sou passageiro
Eu sou também motorista
Fui trocador, motorneiro
Antes de ascensorista
Tenho dom pra costureiro
Para datiloscopista
Com queda pra macumbeiro
Talento pra adventista
Agora sou mensageiro
Além de pára-quedista
Às vezes mezzo engenheiro
Mezzo psicanalista
Trejeito de batuqueiro
A veia de repentista
Já fui peão boiadeiro
Fui até tropicalista
Outrora fui bom goleiro
Hoje sou equilibrista
De dia sou cozinheiro
À noite sou massagista
Sou galo no meu terreiro
Nos outros abaixo a crista
Me calo feito mineiro
No mais, vida de artista.

***

eu sou a resistência. lembro de você toda vez, e isto tem sido recorrente, nestes últimos dias, que me pego admirando essas plantas miúdas que nascem sobre muros, telhados, paredes, entre lajotas… sobre o asfalto. têm sido recorrente a atração provocada pela existência delas sobre meu olhar… encantam-me esses seres vegetais, dessas miudezas da resistência às velhas árvores imemoriais.

***

notas da segunda tarde:

meta de final de ano: ler essa bagaça toda. (Neuromancer, de William Gibson)

neuromancer

comecei pela tarde… no último dia letivo de 2018. agora só faltam os conselhos de classe e zéfini. estou livre para a leitura.

ps: zéfiní é mais bonito que c’est fini.

notas da noite:

tempestade e offline. polenta tostada e feijão carioca do meu velho pai. gargalhadas com ica (mãe) e luiza (sobrinha).

sono no sofá.

e meu pai, pela tarde, fez duas portas para minha futura casa… agora falta apenas os vidros para as janelas, a finalização da fiação elétrica e casa torna-se habitável… falta pouco para voltar para o meu novo lar.

uhrpflanzen… mind’s mirror

[seg] 17 de dezembro de 2018

paulkleeuhrpflanzen_small

Uhrpflanzen, de Paul Klee

acordei pela manhã, mas voltei a dormir. meu corpo pedia cama, mais cama (esse universo que permite saltar no tempo). e a contagem regressiva começou… menos de doze horas para finalizar tudo. eu e o papel, eu e os papéis… mas antes de começar qualquer coisa… eu sou um personagem, e essa história é sobre a imagem da verdade, e sobre os olhos incompreensíveis de quem me olha, e de como olho o tempo, e os corpos no tempo… e como as imagens vão se sobrepondo, no limite… será que acredito no que você vê? o que há além de você?

tudo é sobre o limite, esse coisa presente.

colagens, imagens sobre imagens. pele sobre pele.

*

Documentário de Adriana L. Dutra

Wislawa Szymborska, no livro Um Amor Feliz Wislawa Szymborska, nolivro Um amor feliz, tradução de Regina Przybycien, edição da Companhia das Letras.)

*

«O erotismo é um dos aspectos da vida interior do homem. Nisso nos enganamos porque ele procura constantemente fora um objeto de desejo. Mas este objeto responde à interioridade do desejo. A escolha de um objeto depende sempre dos gostos pessoais do indivíduo: mesmo se ela recai sobre a mulher que a maioria teria escolhido, o que entra em jogo é freqüentemente um aspecto indizível, não uma qualidade objetiva dessa mulher, que talvez não tivesse, se ela não nos tocasse o ser interior, nada que nos forçasse a escolhe-la. Em resumo, mesmo estando de acordo com a maioria, a escolha humana difere da do animal: ela apela para essa mobilidade interior, infinitamente complexa, que é típica do homem. O animal tem ele próprio uma vida subjetiva, mas essa vida, parece, lhe é dada, como acontece com os objetos sem vida, de uma vez por todas. O erotismo do homem difere da sexualidade animal justamente no ponto em que ele põe a vida interior em questão. O erotismo é na consciência do homem aquilo que põe nele o ser em questão. A própria sexualidade animal introduz um desequilíbrio e este desequilíbrio ameaça a vida, mas o animal não o sabe. Nele nada se abre que se assemelhe com uma questão.
Seja como for, se o erotismo é a atividade sexual do homem, o é na medida em que ela difere da dos animais. A atividade sexual dos homens não é necessariamente erótica. Ela o é sempre que não for rudimentar, que não for simplesmente animal..» Bataille, Georges. O erotismo / Georges Bataille; tradução de Antonio Carlos Viana. — Porto Alegre : L&PM, 1987. 260 p

02C1-620

dia 10/matilde campilho

[sáb] 15 de dezembro de 2018

Dia 10 – Matilde Campilho

https://www.youtube.com/watch?v=TJ1QMvAlzr0

É que por você eu dirigia meu automóvel de uma forma muito estapafúrdia. Meus pais sempre discutiam comigo porquê não chegava à hora de jantar. O garoto da loja de sorvete piscava-me o olho quando eu chegava sozinha no balcão, ele já sabia que você dobraria a próxima esquina.

Por você eu ficava sempre brigando com os pássaros, queria assobiar muito mais alto do que eles e, isso, não é nada esperto. Quem briga com bicho, perde!

Por você, eu também fui descobrir aquele projeto de mamífero emadeirado que ficava no ponto mais alto da aldeia e por causa disso eu soube que a luz incide de uma forma muito maravilhosa no rosto de Dona Manu. É que Dona Manu ficava lá sentada comigo todas as tardes do lado da estrutura. Era eu, Dona Manu e a Baleia. Todas as tardes de verão em Lisboa.

Não sei se te disse, mas durante nossos dias fez sempre Verão em Lisboa. Não sei se você reparou, mas sei que todos os marinheiros da vila ao lado repararam. Lembra quando subimos no barco para comer churrasco? Acho que esse foi o fim de tarde mais lindo do mundo. Como quase todos os dias do mundo, foram os mais maravilhosos com você.

As vezes ainda acho que vivo num filme, que é tudo uma cinematografia um pouco estapafúrdia. Um filme. Um filme em que não disseste sim. Um filme que escolheste outro tipo de disparos. Um filme em que julgaste que minha velocidade era a coisa mais idiota da galáxia. Sim, eu pegaria um avião só pra te beijar no dia dos seus anos. Sim, eu já te tinha dito. Era capaz de atravessar a cidade em bicicleta só para te ver dançar.

E não se iluda, nunca mais se iluda. Eu não sou herói, nada de campeonatos. Nunca atravessei nenhuma das chuvas pra te provar coisa alguma. Tudo que atravessei, toda aquela rapidez que te levava do claro ao escuro em quarenta e três segundos era só porque… desculpa, mas eu sempre achei que eras a pessoa mais bonita do mundo.

Sempre achei que a tua presença ao meu lado era quase imersiva. Não acho que sejas a Gisele Bündchen, não acho que sejas o Brad Pitt, não acho que sejas o menino Arthur Rambault, não acho que tu sejas os quantos quilômetros de um Austin Martin em uma estrada de Katimandu. Acho que tu és o teu nome. Teus olhos castanhos. Teu cabelo claro. Tua voz as vezes grave, as vezes doce. Tua incrível  mirada sobre o mundo dos negócios. E, tua bendita sensibilidade para a natureza, una, espiritual, familiar, de todas as coisas.

Desculpa gostar tanto de ti. Desculpa já nem sequer te inventar. Eu sei que teu rosto é o teu rosto. E isso ainda é muito equiparável a estabilidade de uma girafa sobre os trinta pratos numa fazenda. Acho que foi por ti que Santo Anselmo cuspiu flores.

Tu, o teu nome, a alegria no mundo. Acho que teu amor, que nasce e morre e nasce e morre e ressucita e assim alastra, é a maior de todas as bençãos possíveis no peito de um anjo roxo.

Perdoa este excesso de paixão. Talvez para ti seja mais difícil, mas eu prometi sempre dizer a verdade, toda gente sabe quem tu és para mim. Você. E, para você, meus parabéns pelos trinta anos de terra, pela parte que me toca, obrigada pelos vinte, foi, ainda é, uma aventura tremenda.

Um abraço forte

¿que desarrollo?

[qua] 12 de dezembro de 2018
ps: só para registrar que essa foi a postagem #2018

havia algumas notas (sobre literatura e psicanálise) para hoje, mas elas ficarão para outro momento.

ando sentimental… ontem, fez três anos da chegada do zoiúdo (chips, o gato preto). hoje é da sôssô… (sorvete, a gata). é… o tempo voa. hoje também foi dia de despedida… de encerramento com algumas turmas que tenho esse ano… sentirei saudade de algumas criaturas, já de outras… nem tanto.

meu pai comprou as janelas… falta tão pouco para a casa… fixar janelas, portas, por os vidros que faltam… as tomadas e lâmpadas, pintar… não vejo a hora de mudar para a minha casa.

e hoje, não sei por carga-d’água lembrei disto aqui [parte de um diálogo antigo no msg do fb] talvez porque ela tenha postado hoje que anda a ler simone.

simone-capa

o palavreado é meio over para o ensino médio, melhorei nos últimos anos… agora consigo usar com mais facilidade o dialeto deles… mas o que importa é que o sentimento é genuíno… realmente admiro e me sinto privilegiado por compartilhar uma parte do caminho de algumas seres humanos que encontro em minhas aulas de sociologia. gente assim dá vontade de viver e de continuar a dar aula… gente que vou guardar pro resto da vida, e sei que algum momento marquei, assim como vários profs meus marcaram minha jornada…
**
[vou criar algumas inserções / postagens / colagens para registrar coisas desse tipo… criarei também três novas categorias: «memorial / depoimentos / mensagens» para registrar coisas assim, que já anotei antes, desde depoimentos e mensagens do antigo orkut, passando por recados nas páginas que exclui do fb, emails que apaguei, mensagens de texto (sms) recebidas e anotadas, cartas, bilhetes…
sou sentimental, guardo essa parafernália toda.
***
e mais uma revista: «temas: cultura ideología sociedade – ¿que desarrollo?» e um livro «DÍAS, Rubén Vásquez. Bolivia a la hora del Che. 4. ed. [cerro del Agua, México]: Siglo Veintiuno Editores Sa, 1978. 328 p.» para alimentar minha compulsão por hospedar livros, revistas, folhetos, jornais…
ps: a referência foi feito usando o more
***
e eu estou derretendo, sensação térmica de mais de 30 graus. não gosto do verão…

mas enfim o pipe masters começou… ‘tá rolando trials… invitation pipe.

e hoje, usei minha camisa… ХОРОШО! e fiz algumas selfies.

1003861250

ХОРОШО! Октябрьская поэма
1
Время -
        вещь
             необычайно длинная,- 
были времена -
               прошли былинные. 
Ни былин,
          ни эпосов,
                     ни эпопей.
Телеграммой
            лети,
                  строфа! 
Воспаленной губой
                  припади
                          и попей 
из реки
        по имени - "Факт".
Это время гудит
                телеграфной струной, 
это
    сердце
           с правдой вдвоем. 
Это было
         с бойцами,
                    или страной, 
или
    в сердце
             было
                  в моем. 
Я хочу,
        чтобы, с этою
                      книгой побыв,
из квартирного
               мирка 
шел опять
          на плечах
                    пулеметной пальбы, 
как штыком,
            строкой
                    просверкав. 
Чтоб из книги,
               через радость глаз, 
от свидетеля
             счастливого,- 
в мускулы
          усталые
                  лилась 
строящая
         и бунтующая сила. 
Этот день
          воспевать
                    никого не наймем. 
Мы
   распнем
           карандаш на листе, 
чтобы шелест страниц,
                      как шелест знамен, 
надо лбами
           годов
                 шелестел.
2
"Кончай войну!
               Довольно!
                         Будет!
                                В этом
                                       голодном году 
невмоготу". 
Врали:
       "народа -
                 свобода,
                          вперед,
                                  эпоха,
                                         заря..." - 
и зря.
Где
    земля,
           и где
                 закон,
                        чтобы землю
                                    выдать
                                           к лету? - 
Нету! 
Что же
       дают
            за февраль,  
                        за работу,
                                 за то, 
                                      что с фронтов
                                            не бежишь?- 
Шиш. 
На шее.
        кучей
              Гучковы,
                       черти,
                              министры,
                                        Родзянки... 
Мать их за ноги! 
Власть
       к богатым
                 рыло
                      воротит -
                                чего
                                     подчиняться
                                                 ей?!.
Бей!!"

То громом,
           то шепотом
                      этот ропот 
сползал
        из Керенской
                     тюрьмы-решета. 
В деревни
          шел
              по травам и тропам, 
в заводах
          сталью зубов скрежетал,
Чужие
      партии
             бросали швырком. 
На что им
          сбор
               болтунов
                        дался?! 
И отдавали
           большевикам 
гроши,
       и силы,
               и голоса. 
До самой
         мужичьей
                  земляной башки 
докатывалась слава,-
                     лилась
                            и слыла, 
что есть
         за мужиков
                    какие-то
                             "большаки". 
- У-у-у! -
           Сила! -
3
Царям
      дворец
             построил Растрелли.
Цари рождались,
                жили,
                      старели.
Дворец
       не думал
                о вертлявом постреле, 
не гадал,
          что в кровати,
                         царицам вверенной, 
раскинется
           какой-то
                    присяжный поверенный.
От орлов,
          от власти,
                     одеял 
                           и кружевца 
голова
       присяжного поверенного
                              кружится. 
Забывши
        и классы
                 и партии - 
идет
     на дежурную речь. 
Глаза
      у него
             бонапартьи 
и цвета
        защитного
                  френч. 
Слова и слова.
               Огнесловая лава. 
Болтает
        сорокой радостной. 
Он сам
       опьянен
               своею славой 
пьяней,
        чем сорокаградусной. 
Слушайте,
          пока не устанете, 
как щебечет
            иной адъютантик:
"Такие случаи были - 
он едет
        в автомобиле. 
Узнавши,
         кто
             и который,- 
толпа
      распрягла моторы! 
Взамен
       лошадиной силы 
сама
     на руках носила!"
В аплодисментном
                 плеске 
премьер
        проплывает
                   над Невским, 
и дамы,
        и дети-пузанчики 
кидают 
       цветы и розанчики. 
Если ж
       с безработы
                   загрустится, 
сам 
    себя
         уверенно и быстро 
назначает -
            то военным,
                        то юстиции, 
то каким-нибудь
                еще
                    министром. 
И вновь
        возвращается,
                      сказанув, 
ворочать дела
              и вертеть казну. 
Подмахивает подписи
                    достойно
                             и старательно,
"Аграрные?
           Беспорядки?
                       Ряд? 
Пошлите
        этот,
              как его,-
                        карательный 
отряд! 
Ленин?
       Большевики?
                   Арестуйте и выловите! 
Что?
     Не дают?
              Не слышу без очков.
Кстати...
          об его превосходительстве...
                                       Корнилове... 
Нельзя ли
          сговориться
                      сюда
                           казачков?!. 
Их величество?
               Знаю.
                     Ну да!. 
И руку жал.
            Какая ерунда! 
Императора?
            На воду?
                     И черную корку? 
При чем тут Совет?
                   Приказываю
                              туда, 
в Лондон,
          к королю Георгу". 
Пришит к истории,
                  пронумерован
                               и скреплен, 
и его
      рисуют -
               и Бродский и Репин.

4
 Петербургские окна. 
                     Синё и темно. 
 Город 
       сном 
            и покоем скован. 
 Но 
 не спит 
         мадам Кускова. 
 Любовь 
        и страсть вернулись к старушке. 
 Кровать 
         и мечты 
                 розоватит восток. 
 Ее 
    волос 
          пожелтелые стружки 
 причудливо 
            склеил 
                   слезливый восторг. 
 С чего это 
            девушка 
                    сохнет и вянет? 
 Молчит... 
           но чувство, 
                       видать, велико. 
 Ее 
    утешает 
            усатая няня, 
 видавшая виды, - 
                  Пе Эн Милюков. 
 "Не спится, няня... 
                      Здесь так душно... 
 Открой окно 
             да сядь ко мне". 
 - Кускова, 
            что с тобой? - 
                           "Мне скушно... 
 Поговорим о старине". 
 - О чем, Кускова? 
                   Я, 
                      бывало, 
 хранила 
         в памяти 
                  немало 
 старинных былей, 
                  небылиц - 
 и про царей 
             и про цариц. 
 И я б, 
        с моим умишкой хилым,- 
 короновала б 
              Михаила. 
 Чем брать 
           династию 
                    чужую... 
 Да ты 
       не слушаешь меня?! - 
 "Ах, няня, няня, 
                  я тоскую. 
 Мне тошно, милая моя. 
 Я плакать, 
            я рыдать готова..." 
 - Господь помилуй 
                   и спаси... 
 Чего ты хочешь? 
                 Попроси. 
 Чтобы тебе 
            на нас 
                   не дуться, 
 дадим свобод 
              и конституций... 
 Дай 
     окроплю 
             речей водою 
 горящий бунт... - 
                   "Я не больна. 
 Я... 
      знаешь, няня... 
                      влюблена..." 
 - Дитя мое, 
             господь с тобою! - 
 И Милюков 
           ее 
              с мольбой 
 крестил 
         профессорской рукой. 
 - Оставь, Кускова, 
                    в наши лета 
 любить 
        задаром 
                смысла нету.- 
 "Я влюблена",- 
                шептала 
                        снова 
 в ушко 
        профессору 
                   она. 
 - Сердечный друг, 
                   ты нездорова.- 
 "Оставь меня, 
               я влюблена". 
 - Кускова, 
            нервы,- 
                    полечись ты...- 
 "Ах, няня, 
            он 
               такой речистый... 
 Ах, няня-няня! 
                няня! 
                      Ах! 
 Его же ж 
          носят на руках. 
 А как поет он 
               про свободу... 
 Я с ним хочу,- 
                не с ним, 
                          так в воду". 
 Старушка 
          тычется в подушку, 
 и только слышно: 
                  "Саша! - 
                           Душка!" 
 Смахнувши 
           слезы 
                  рукавом, 
 взревел усастый нянь: 
                       - В кого? 
 Да говори ты нараспашку! - 
 "В Керенского..." 
                  - В какого? 
                              В Сашку? 
 И от признания 
                такого 
 лицо 
      расплылось 
                 Милюкова. 
 От счастия 
            профессор ожил: 
 - Ну, это что ж - 
                   одно и то же! 
 При Николае 
             и при Саше 
 мы 
    сохраним доходы наши.- 
 Быть может, 
             на брегах Невы 
 подобных 
          дам 
              видали вы?
5
Звякая
       шпорами
               довоенной выковка,
аксельбантами
              увешанные до пупов,
говорили
         адъютант
                  (в "Селекте" на Лиговке) 
и штабс-капитан
                Попов.
"Господин адъютант,
                    не возражайте,
не дам,- 
скажите,
         чего еще
                  поджидаем мы? 
Россию
       жиды
            продают жидам, 
и кадровое
           офицерство
                      уже под жидами! 
Вы, конешно,
             профессор,
                        либерал, 
но казачество,
               пожалуйста,
                           оставьте в покое.
Например,
          мое положенье беря, 
это...
       черт его знает, что это такое! 
Сегодня с денщиком:
                    ору ему
                           - эй,
наваксь 
        щиблетину,
                   чтоб видеть рыло в ней!- 
И конешно -
            к матушке,
                       а он меня
                                 к моей, 
к матушке,
           к свет
                  к Елизавете Кирилловне!" 
"Нет,
      я не за монархию
                       с коронами,
                                   с орлами, 
но
   для социализма
                  нужен базис. 
Сначала демократия,
                    потом
                          парламент. 
Культура нужна.
                А мы -
                       Азия-с! 
Я даже -
         социалист.
                    Но не граблю,
                                  не жгу. 
Разве можно сразу?
                   Конешно, нет! 
Постепенно,
            понемногу,
                       по вершочку,
                                    по шажку, 
сегодня,
         завтра,
                 через двадцать лет.
А эти?
       От Вильгельма кресты да ленты. 
В Берлине
          выходили
                   с билетом перронным. 
Деньги
       штаба -
               шпионы и агенты. 
В Кресты бы
            тех,
                 кто ездит в пломбированном!" 
"С этим согласен,
                  это конешно, 
этой сволочи
             мало повешено". 
"Ленина,
         который
                 смуту сеет, 
председателем,
               што ли,
                       совета министров? 
Что ты?! 
         Рехнулась, старушка Рассея? 
Касторки прими!
                Поправьсь!
                           Выздоровь!
Офицерам
         Суворова,
                   Голенищева-Кутузова 
благодаря
          политикам ловким 
быть
     под началом
                 Бронштейна бескартузого, 
какого-то
          бесштанного
                      Лёвки?! 
Дудки!
       С казачеством
                     шутки плохи - 
повыпускаем
            их потроха..."
И все адъютант
               - ха да хи - 
Попов
      - хи да ха.- 
"Будьте дважды прокляты
                        и трижды поколейте! 
Господин адъютант,
                   позвольте ухо: 
их
   ...ревосходительство
                        ...ерал
                                Каледин, 
с Дону,
        с плеточкой,
                     извольте понюхать!
Его превосходительство...
                          Да разве он один?! 
Казачество кубанское,
                      Днепр,
                             Дон..." 
И всё стаканами -
                  дон и динь, 
и шпорами - 
            динь и дон. 
Капитан
        упился, как сова. 
Челядь
       чайники
               бесшумно подавала. 
А в конце у Лиговки
                     другие слова 
подымались
           из подвалов. 
"Я,
    товарищи,-
               из военной бюры. 
Кончили заседание -
                    тока-тока. 
Вот тебе,
          к маузеру,
                     двести бери,
а это -
        сто патронов
                     к винтовкам. 
Пока
     соглашатели
                 замазывали рты, 
подходит
         казатчина
                   и самокатчина.
Приказано
          питерцам
                   идти на фронты, 
а сюда
       направляют
                  с Гатчины. 
Вам,
     которые
             с Выборгской стороны, 
вам 
    заходить
             с моста Литейного. 
В сумерках,
            тоньше
                   дискантовой струны, 
не галдеть
           и не делать
                       заведенья питейного.
Я
  за Лашевичем
               беру телефон,- 
не задушим,
            так нас задушат.
Или
    возьму телефон,
                    или вон 
из тела
        пролетарскую душу.
Сам
    приехал,
             в пальтишке рваном,- 
ходит,
       никем не опознан.
Сегодня,
         говорит,
                  подыматься рано. 
А послезавтра -
                поздно. 
Завтра, значит.
                Ну, не сдобровать им! 
Быть
     Керенскому
                биту и ободрану! 
Уж мы
      подымем
              с царёвой кровати 
эту
    самую
          Александру Федоровну".
6
Дул,
     как всегда,
                 октябрь
                         ветрами, 
как дуют
         при капитализме. 
За Троицкий
            дули
                 авто и трамы, 
обычные
        рельсы
               вызмеив. 
Под мостом
           Нева-река, 
по Неве
        плывут кронштадтцы... 
От винтовок говорка 
скоро
      Зимнему шататься. 
В бешеном автомобиле,
                      покрышки сбивши,
тихий,
       вроде
             упакованной трубы,
за Гатчину,
            забившись,
                       улепетывал бывший - 
"В рог,
        в бараний!
                   Взбунтовавшиеся рабы!.."
Видят
      редких звезд глаза, 
окружая
        Зимний
               в кольца, 
по Мильонной
             из казарм 
надвигаются кексгольмцы.
А в Смольном,
              в думах
                      о битве и войске,
Ильич
      гримированный
                    мечет шажки, 
да перед картой
                Антонов с Подвойским 
втыкают
        в места атак
                     флажки.
Лучше
      власть
             добром оставь, 
никуда
       тебе
            не деться! 
Ото всех
         идут
              застав 
к Зимнему
          красногвардейцы. 
Отряды рабочих,
                матросов,
                          голи - 
дошли,
       штыком домерцав,
как будто
          руки
               сошлись на горле, 
холёном
        горле
              дворца. 
Две тени встало.
                 Огромных и шатких. 
Сдвинулись.
            Лоб о лоб. 
И двор
       дворцовый
                 руками решетки 
стиснул
        торс
             толп. 
Качались
         две
             огромных тени 
от ветра
         и пуль скоростей,- 
да пулеметы,
             будто
                   хрустенье 
ломаемых костей. 
Серчают стоящие павловцы.
"В политику...
               начали...
                         баловаться... 
Куда
     против нас
                бочкаревским дурам?! 
Приказывали б
              на штурм". 
Но тени
        боролись,
                  спутав лапы,- 
и лап
      никто
            не разнимал и не рвал. 
Не выдержав
            молчания,
                      сдавался слабым -
уходил
       от испуга,
                  от нерва. 
Первым, 
       боязнью одолен, 
снялся 
       бабий батальон.
Ушли с батарей
               к одиннадцати 
михаиловцы или константиновцы... 
А Керенский -
              спрятался,
                         попробуй
                                  вымань его! 
Задумывалась
             казачья башка. 
И
  редели
         защитники Зимнего, 
как зубья
          у гребешка. 
И долго
        длилось
                это молчанье, 
молчанье надежд
                и молчанье отчаянья.
А в Зимнем,
            в мягких мебелях 
с бронзовыми выкрутами, 
сидят
      министры
               в меди блях,
и пахнет
         гладко выбритыми. 
На них не глядят
                 и их не слушают - 
они
    у штыков в лесу. 
Они
    упадут
           переспевшей грушею,  
как только
           их
              потрясут. 
Голос - редок. 
Шепотом,
         знаками.
- Керенский где-то? -
- Он?
      - За казаками. 
И снова молча. 
И только
         под вечер:
- Где Прокопович? -
- Нет Прокоповича. 
А из-за Николаевского 
чугунного моста
как смерть,
            глядит
                   неласковая
Аврорьих
         башен
               сталь.
И вот
      высоко
             над воротником 
поднялось
          лицо Коновалова. 
Шум,
     который
             тек родником, 
теперь
       прибоем наваливал. 
Кто длинный такой?..
                     Дотянуться смог! 
По каждому
           из стекол
                     удары палки. 
Это -
      из трехдюймовок 
шарахнули
          форты Петропавловки.  
А поверху
          город
                как будто взорван: 
бабахнула
          шестидюймовка Авророва. 
И вот
      еще
          не успела она 
рассыпаться,
             гулка и грозна,- 
над Петропавловкой
                   взвился
                           фонарь, 
восстанья
          условный знак. 
- Долой!
         На приступ!
                     Вперед!
                             На приступ! - 
Ворвались.
           На ковры!
                     Под раззолоченный кров!
Каждой лестницы
                каждый выступ 
брали,
       перешагивая
                   через юнкеров. 
Как будто
          водою
                комнаты полня, 
текли,
       сливались
                 над каждой потерей, 
и схватки
          вспыхивали
                     жарче полдня
за каждым диваном,
                   у каждой портьеры. 
По этой
        анфиладе,
                  приветствиями оранной
монархам,
          несущим
                  короны-клады,- 
бархатными залами,
                   раскатистыми коридорами 
гремели,
         бились
                сапоги и приклады. 
Какой-то
         смущенный
                   сукин сын, 
а над ним
          путиловец -
                      нежней папаши: 
"Ты,"
      парнишка,
                выкладай
                         ворованные часы - 
часы
     теперича
              наши!"
Топот рос,
           и тех
                 тринадцать 
сгреб,
       забил,
              зашиб,
                     затыркал.
Забились
         под галстук -
                       за что им приняться? -
Как будто
          топор
                навис над затылком. 
За двести шагов...
                   за тридцать...
                                  за двадцать... 
Вбегает
        юнкер:
               "Драться глупо!"
Тринадцать визгов:
                  - Сдаваться!
                               Сдаваться! -
А в двери -
            бушлаты,
                     шинели,
                             тулупы... 
И в эту
        тишину
               раскатившийся всласть 
бас,
     окрепший
              над реями рея: 
"Которые тут временные?
                        Слазь! 
Кончилось ваше время". 
И один
       из ворвавшихся,
                       пенснишки тронув, 
объявил,
         как об чем-то простом
                               и несложном: 
"Я,
    председатель реввоенкомитета
                                 Антонов, 
Временное
          правительство
                        объявляю низложенным". 
А в Смольном
             толпа,
                    растопырив груди, 
покрывала
          песней
                 фейерверк сведений.
Впервые
        вместо:
               -"И это будет..." - 
пели:
      -"И это есть
                   наш последний..." -
До рассвета
            осталось
                     не больше аршина,- 
руки
     лучей
           с востока взмолены.
Товарищ Подвойский
                   сел в машину, 
сказал устало:
               "Кончено...
                           в Смольный". 
Умолк пулемет.
               Угодил толков. 
Умолкнул
         пуль
              звенящий улей. 
Горели,
        как звезды,
                    грани штыков, 
бледнели
         звезды небес
                      в карауле.
Дул,
     как всегда,
                 октябрь
                         ветрами.  
Рельсы
       по мосту вызмеив, 
гонку
      свою
           продолжали трамы 
уже -
      при социализме.

7
В такие ночи,
              в такие дни, 
в часы
       такой поры 
на улицах
          разве что
                    одни 
поэты
      и воры. 
Сумрак
       на мир
              океан катнул.
Синь.
      Над кострами -
                     бур.
Подводной
          лодкой
                 пошел ко дну 
взорванный
           Петербург. 
И лишь
       когда
             от горящих вихров 
шатался
        сумрак бурый, 
опять вспоминалось:
                    с боков
                            и с верхов 
непрерывная буря. 
На воду
        сумрак
               похож и так - 
бездонна
         синяя прорва.
А тут
      еще
          и виденьем кита 
туша
     Авророва. 
Огонь
      пулеметный
                 площадь остриг.
Набережные -
             пусты.
И лишь
       хорохорятся
                   костры 
в сумерках
           густых.
И здесь,
         где земля
                   от жары вязка, 
с испугу
         или со льда,
ладони
       держа
             у огня в языках, 
греется
        солдат. 
Солдату
        упал
             огонь на глаза, 
на клок
        волос
              лег. 
Я узнал,
         удивился,
                   сказал: 
"Здравствуйте,
               Александр Блок. 
Лафа футуристам,
                 фрак старья 
разлазится
           каждым швом". 
Блок посмотрел -
                 костры горят - 
"Очень хорошо". 
Кругом
       тонула
              Россия Блока… 
Незнакомки,
            дымки севера 
шли
    на дно,
            как идут
                     обломки 
и жестянки
           консервов. 
И сразу
        лицо
             скупее менял, 
мрачнее,
         чем смерть на свадьбе: 
"Пишут...
          из деревни...
                        сожгли...
                                  у меня... 
библиотеку в усадьбе".
Уставился Блок -
                 и Блокова тень 
глазеет,
         на стенке привстав... 
Как будто
          оба
              ждут по воде 
шагающего Христа. 
Но Блоку
         Христос
                 являться не стал" 
У Блока
        тоска у глаз. 
Живые,
       с песней
                вместо Христа, 
люди
     из-за угла.

Вставайте!
           Вставайте!
                      Вставайте! 
Работники
          и батраки. 
Зажмите,
         косарь и кователь, 
винтовку
         в железо руки! 
Вверх -
        флаг! 
Рвань -
        встань!
Враг -
       ляг! 
День -
       дрянь.
За хлебом!
           За миром!
                     За волей! 
Бери
     у буржуев
               завод!
Бери
     у помещика поле!
Братайся,
          дерущийся взвод!
Сгинь -
        стар. 
В пух,
       в прах. 
Бей -
      бар!
Трах!
      тах! 
Довольно,
          довольно,
                    довольно 
покорность
           нести
                 на горбах. 
Дрожи,
      капиталова дворня!
Тряситесь,
           короны,
                   на лбах! 
Жир 
    ёжь 
страх 
      плах!
Трах!
      тах! 
Тах!
     тах! 
Эта песня,
           перепетая по-своему, 
доходила
         до глухих крестьян - 
и вставали села,
                 содрогая воем, 
по дороге
          топоры крестя.
Но-
    Жи-
        чком 
             на
                месте чик 
лю-
    то-
        го 
           по-
               мещика. 
Гос-
     По-
         дин 
             по-
                 мещичек, 
со-
    би-
        райте
              вещи-ка! 
До-
    шло
        до поры,
вы-
    хо-
        ди,
            босы, 
вос-
     три
         топоры, 
подымай косы. 
Чем
    хуже
         моя Нина?!
Ба-
    рыни сами. 
Тащь
     в хату
            пианино, 
граммофон с часами!
Под-
     хо-
         ди-
             те, орлы!
Будя -
       пограбили. 
Встречай в колы, 
провожай
         в грабли! 
Дело
     Стеньки
             с Пугачевым, 
разгорайся жарчи-ка! 
Все
    поместья
             богачевы 
разметем пожарчиком. 
Под-
     пусть
           петуха! 
Подымай вилы! 
Эх,
    не
       потухай,- 
пет-
     тух милый! 
Черт
     ему
         теперь
                родня! 
Головы -
         кочаном. 
Пулеметов трескотня
                    сыпется с тачанок.
"Эх, яблочко,
              цвета яснова. 
Бей
    справа
           белаво, 
слева краснова".

Этот вихрь,
            от мысли до курка, 
и постройку,
             и пожара дым  
прибирала
          партия
                 к рукам, 
направляла,
            строила в ряды.
8
Холод большой.
               Зима здорова. 
Но блузы
         прилипли к потненьким. 
Под блузой коммунисты.
                       Грузят дрова. 
На трудовом субботнике. 
Мы не уйдем,
             хотя
                  уйти 
имеем
      все права. 
В наши вагоны,
               на нашем пути, 
наши
     грузим
            дрова. 
Можно
      уйти
           часа в два,- 
но мы -
        уйдем поздно. 
Нашим товарищам
                наши дрова 
нужны:
       товарищи мерзнут. 
Работа трудна,
               работа
                      томит. 
За нее
       никаких копеек. 
Но мы
      работаем,
                будто мы 
делаем
       величайшую эпопею.
Мы будем работать,
                   все стерпя, 
чтоб жизнь,
            колеса дней торопя, 
бежала
       в железном марше 
в наших вагонах,
                 по нашим степям,
в города
         промерзшие
                    наши.

"Дяденька,
           что вы делаете тут, 
столько
        больших дядей?" 
- Что?
       Социализм:
                  свободный труд 
свободно
         собравшихся людей.
9
Перед нашею
        республикой
                стоят богатые.
                         Но как постичь ее? 
И вопросам
           разнедоуменным
                          нет числа: 
что это
        за нация такая
                       "социалистичья", 
и что это за
             "соци-
                    алистическое отечество"?
"Мы
    восторги ваши
                  понять бессильны.  
Чем восторгаются?
                  Про что поют? 
Какие такие
            фрукты-апельсины 
растут
       в большевицком вашем
                            раю? 
Что вы знали,
              кроме хлеба и воды,- 
с трудом
         перебиваясь
                     со дня на день? 
Такого отечества
                 такой дым 
разве уж
         настолько приятен?
За что вы
          идете,
                 если велят -
                              "воюй"?
Можно
      быть
           разорванным бомбищей,
можно
      умереть
              за землю за свою, 
но как
       умирать
               за общую?
Приятно
        русскому
                 с русским обняться -
но у вас
         и имя
               "Р о с с и я"
                             утеряно.
Что это за
           отечество
                     у забывших об нации? 
Какая нация у вас?
                   Коминтерина?
Жена,
      да квартира,
                   да счет текущий - 
вот это -
          отечество,
                     райские кущи. 
Ради бы
        вот
            такого отечества 
мы понимали б
              и смерть
                       и молодечество".
Слушайте,
          национальный трутень,- 
день наш
         тем и хорош, что труден. 
Эта песня
          песней будет 
наших бед,
           побед,
                  буден.
10
Политика -
           проста.
                   Как воды глоток. 
Понимают
         ощерившие
                   сытую пасть, 
что если
         в Россиях
                   увязнет коготок, 
всей
     буржуазной птичке -
                         пропасть. 
Из "сюртэ женераль",
                     из "интеллидженс сервис", 
"дефензивы"
            и "сигуранцы" 
выходит
        разная
               сволочь и стерва,
шьет
     шинели
            цвета серого, 
бомбы
      кладет
             в ранцы. 
Набились в тюрюмы,
                   палубы обсели 
на деньги
          вербовочного агентства.
В Новороссийск
               плывут из Марселя, 
из Дувра
         плывут к Архангельску. 
С песней,
          с виски, 
сыты по-свински. 
Килями
       вскопаны 
воды холодные. 
Смотрят
        перископами 
лодки подводные. 
Плывут крейсера, 
снаряды соря. 
И
  миноносцы 
с минами носятся.
А
  поверх
         всех 
с пушками
          чудовищной длинноты 
сверх-
       дредноуты. 
Разными
        газами
               воняя гадко, 
тучи
     пропеллерами выдрав, 
с авиаматки
            на авиаматку
пе-
    ре-
        пархивают "гидро".
Послал
       капитал
               капитанов ученых.
Горло
      нащупали
               и стискивают. 
Ткнешься
         в Белое,
                  ткнешься
                           в Черное, 
в Каспийское,
              в Балтийское,- 
куда
     корабль
             ни тычется, 
конец
      катаниям.               
Стоит
      морей владычица, 
бульдожья
          Британия. 
Со всех концов
блокады кольцо 
и пушки
        смотрят в лицо. 
- Красным не нравится?!
                        Им
                           голодно?!
Рыбкой
       наедитесь,
                  пойдя
                        на дно.-
А кому
       на суше
               грабить охота, 
те
   с кораблей
              сходили пехотой.  
- На море потопим, 
на суше
        потопаем.- 
Чужими
       руками
              жар гребя, 
дым
    отечества
              пускают
                      пострелины - 
выставляют
           впереди
                   одураченных ребят, 
баронов
        и князей недорасстрелянных.
Могилы копайте, 
гроба копите - 
Юденича
        рати 
прут
     на Питер. 
В обозах
         еды вкуснятся, 
консервы -
           пуд. 
Танков
       гусеницы 
на Питер
         прут. 
От севера
          идет
               адмирал Колчак, 
сибирский
          хлеб
               сапогом толча.
Рабочим на расстрел,                                  
                     поповнам на утехи,
с ним
      идут
           голубые чехи.
Траншеи,
         машинами выбранные,
саперами
         Крым
              перекопан,- 
Врангель
         крупнокалиберными 
орудует
        с Перекопа. 
Любят
      полковников
                  сантиментальные леди. 
Полковники
           любят
                 поговорить на обеде. 
- Я
    иду, мол
             (прихлебывает виски), 
а на меня
          десяток
                  чудовищ
                          большевицких. 
Раз - одного,
              другого -
                        ррраз,- 
кстати,
        как дэнди,
                   и девушку спас.- 
Леди,
      спросите
               у мерина сивого - 
он
   как Мурманск
                разизнасиловал.
Спросите,
          как - 
Двина-река, 
кровью
       крашенная, 
трупы
      вытая, 
с кладью
         страшною 
шла
    в Ледовитый.
Как храбрецы
             расстреливали кучей 
коммуниста
           одного,
                   да и тот скручен.
Как офицера
            его
                величества 
бежали
       от выстрелов,
                     берег вычистя.
Как над серыми
               хатами
                      огненные перья
и руки
       холёные
               туго
                    у горл. 
Но...
      "итс э лонг уэй
                      ту Типерери,
итс э лонг уэй
               ту го!"
На первую
          республику
                     рабочих и крестьян,
сверкая
        выстрелами,
                    штыками блестя,
гнали
      армии,
             флоты катили 
богатые мира,
              и эти
                    и те...
Будьте вы прокляты,
                    прогнившие
                          королевства и демократии,
со своими
          подмоченными
                       "фратэрнитз" и "эгалитэ"!
Свинцовый
          льется
                 на нас
                        кипяток. 
Одни мы -
          и спрятаться негде. 
"Янки 
      дудль
            кип ит об, 
Янки дудль дэнди".
Посреди
        винтовок
                 и орудий голосища 
Москва -
         островком,
                   и мы на островке 
Мы -
     голодные,
               мы -
                    нищие, 
с Лениным в башке
                  и с наганом в руке.
11
Несется
        жизнь,
               овеевая, 
проста,
        суха, 
Живу
     в домах Стахеева я, 
теперь
       Веэсэнха. 
Свезли,
        винтовкой звякая, 
богатых
        и кассы.
Теперь здесь
             всякие 
и люди
       и классы.  
Зимой
      в печурку-пчелку 
суют
     тома Шекспирьи. 
Зубами
       щелкают,- 
картошка -
           пир им. 
А летом
        слушают асфальт 
с копейками
            в окне: 
- Трансваль,
             Трансваль,
                        страна моя, 
ты вся
       горишь
              в огне!-
Я в этом 
         каменном
                  котле 
варюсь,
        и эта жизнь - 
и бег, и бой,
              и сон,
                     и тлен- 
в домовьи
          этажи 
отражена
         от пят
                до лба, 
грозою
       омываемая, 
как отражается
               толпа 
идущими
        трамваями.
В пальбу
         присев
                на корточки, 
в покой
        глазами к форточке,
чтоб было
          видней, 
я
  в комнатенке-лодочке 
проплыл
        три тыщи дней.
12
Ходят
      спекулянты
                 вокруг Главтопа. 
Обнимут,
         зацелуют,
                   убьют за руп. 
Секретарши
           ответственные
                         валенками топают. 
За хлебными
            карточками
                       стоят лесорубы. 
Много
      дела, 
мало
     горя им, 
фунт
- целый! - 
первой категории. 
Рубят,
       липовый
чай
    выкушав. 
- Мы
     не Филипповы, 
мы -
     привыкши. 
Будет
      обед,
            будет
                  ужин,- 
белых бы
         вон
             отбить от ворот.
Есть захотелось,
                 пояс -
                        потуже, 
в руки винтовку 
                и 
                  на фронт.- 
А
  мимо - 
         незаменимый. 
Стуча
      сапогом, 
идет за пайком - 
правление
          выдало 
урюк
     и повидло. 
Богатые -
          ловче, 
едят
     у Зунделовича. 
Ни щей,
        ни каш - 
бифштекс
         с бульоном, 
хлеб
     ваш, 
полтора миллиона.
Ученому
        хуже: 
фосфор
       нужен, 
масло
      на блюдце.
Но,
    как назло, 
есть революция, 
а нету
       масла.
Они
    научные. 
Напишут,
         вылечат.
Мандат, собственноручный, 
Анатоль Васильича. 
Где
    хлеб
         да мяса, 
придут
       на час к вам. 
Читает
       комиссар 
мандат Луначарского:
"Так...
        сахар...
                 так..
                       жирок вам. 
Дров...
        березовых...
                     посуше поленья...
и шубу
       широкого
потребленья. 
Я вас,
       товарищ,
                спрашиваю в упор.
Хотите -
         берите
                головной убор.
Приходит
         каждый 
с разной блажью.
Берите
       пока што 
ногу
     лошажью!"

Мех
    на глаза, 
как баба-яга, 
идут
     назад 
на трех ногах.
13
Двенадцать
           квадратных аршин жилья. 
Четверо
        в помещении - 
Лиля,
      Ося,
           я 
и собака
         Щеник. 
Шапчонку
         взял
              оборванную 
и вытащил салазки. 
- Куда идешь? -
                В уборную 
иду.
     На Ярославский,
Как парус,
           шуба
                на весу, 
воняет
       козлом она. 
В санях
        полено везу, 
забрал
       забор разломанный. 
Полено -
         тушею, 
тверже камня. 
Как будто
          вспухшее 
колено
       великанье.
Вхожу
      с бревном в обнимку.
Запотел,
         вымок.
Важно
      и чинно 
строгаю перочинным.  
Нож -
      ржа. 
Режу.
      Радуюсь. 
В голове
         жар 
подымает градус. 
Зацветают луга, 
май 
    поет
         в уши - 
это
    тянется угар 
из-под черных вьюшек. 
Четверо сосулек 
свернулись,
            уснули. 
Приходят
         люди, 
ходят,
       будят. 
Добудились еле - 
с углей
        угорели. 
В окно -
         сугроб.
                 Глядит горбат. 
Не вымерзли покамест? 
Морозы
       в ночь
              идут, скрипят 
снегами-сапогами. 
Небосвод,
          наклонившийся
                        на комнату мою, 
морем
      заката
             облит. 
По розовой
           глади
                 моря,
                       на юг - 
тучи-корабли.
За гладь,
          за розовую, 
бросать якоря, 
туда,
      где березовые 
дрова
      горят. 
Я
  много
        в теплых странах плутал. 
Но только
          в этой зиме 
понятной
         стала
               мне
                   теплота 
любовей, 
         дружб
               и семей. 
Лишь лежа
          в такую вот гололедь, 
зубами
       вместе
              проляскав - 
поймешь:
         нельзя
                на людей жалеть 
ни одеяло,
           ни ласку. 
Землю,
       где воздух,
                   как сладкий морс, 
бросишь
        и мчишь, колеся,- 
но землю,
          с которою
                    вместе мерз,
вовек
      разлюбить нельзя.
14
Скрыла
       та зима,
                худа и строга, 
всех,
      кто навек
                ушел ко сну. 
Где уж тут словам!
                   И в этих
                            строках 
боли
     волжской
              я не коснусь. 
Я
  дни беру
           из ряда дней, 
что с тыщей
            дней
                 в родне. 
Из серой
         полосы
                деньки,  
их гнали
         годы-
               водники- 
не очень
         сытенькие, 
не очень
         голодненькие. 
Если 
     я 
       чего написал, 
если
     чего
          сказал - 
тому виной
           глаза-небеса, 
любимой
        моей
             глаза.
Круглые
        да карие, 
горячие
        до гари. 
Телефон
        взбесился шалый, 
в ухо
      грохнул обухом: 
карие
      глазища
              сжала 
голода
       опухоль. 
Врач наболтал - 
чтоб глаза
           глазели, 
нужна
      теплота, 
нужна
      зелень. 
Не домой,
          не на суп, 
а к любимой
            в гости, 
две
    морковинки
               несу 
за зеленый хвостик.
Я
  много дарил
              конфект да букетов, 
но больше
          всех
               дорогих даров 
я помню
        морковь драгоценную эту 
и пол-
       полена
              березовых дров.
Мокрые,
        тощие 
под мышкой
           дровинки,
чуть
     потолще 
средней бровинки. 
Вспухли щеки. 
Глазки -
         щелки. 
Зелень
       и ласки 
выходили глазки.
Больше
       блюдца, 
смотрят
        революцию. 
Мне
    легше, чем всем,- 
я
  Маяковский. 
Сижу
     и ем 
кусок
      конский. 
Скрип -
        дверь,
               плача. 
Сестра
       младшая.
- Здравствуй, Володя! -
- Здравствуй, Оля!
- Завтра новогодие - 
нет ли
       соли? -
Делю,
      в ладонях вешаю 
щепотку
        отсыревшую. 
Одолевая
         снег
              и страх, 
скользит сестра,
                 идет сестра, 
бредет
       трехверстной Преснею
солить
       картошку пресную. 
Рядом
      мороз 
шел
    и рос. 
Затевал
        щекотку - 
отдай
      щепотку. 
Пришла,
        а соль
               не валится - 
примерзла
          к пальцам. 
За стенкой
           шарк:
"Иди,
      жена, 
продай
       пиджак, 
купи
     пшена". 
Окно,-
       с него 
идут
     снега, 
мягка
      снегов 
тиха
     нога.
Бела,
      гола 
столиц
       скала. 
Прилип
       к скале 
лесов
      скелет. 
И вот
      из-за леса
                 небу в шаль
вползает
         солнца
                вша. 
Декабрьский
            рассвет,
                      изможденный
                                  и поздний, 
встает
       над Москвой
                   горячкой тифозной. 
Ушли
     тучи 
к странам
          тучным. 
За тучей
         берегом 
лежит
      Америка. 
Лежала,
        лакала 
кофе,
      какао. 
В лицо вам,
            толще
                  свиных причуд, 
круглей
        ресторанных блюд, 
из нищей
         нашей
               земли
                     кричу: 
Я 
  землю
        эту
            люблю. 
Можно
      забыть,
              где и когда 
пузы растил
            и зобы,  
но землю,
          с которой
                    вдвоем голодал,- 
нельзя
       никогда
               забыть!
15
Под ухом
         самым
               лестница 
ступенек на двести,- 
несут
      минуты-вестницы 
по лестнице
            вести. 
Дни пришли
           и топали:
- Дожили,
          вот вам,- 
нету
     топлив 
брюхам
       заводовым. 
Дымом
      небесный
               лак помутив, 
до самой трубы,
                до носа 
локомотив 
стоит
      в заносах. 
Положив
        на валенки
                   цветные заплаты, 
из ворот,
          из железного зёва, 
снова
      шли,
           ухватясь за лопаты, 
все,
     кто мобилизован.
Вышли
      за лес, 
вместе
       взялись. 
Я ли,
      вы ли, 
откопали,
          вырыли.
И снова
        поезд
              катит 
за снежную
           скатерть. 
Слабеет
        тело 
без ед
       и питья, 
носилки сделали, 
руки сплетя.
Теперь
       запевай,
                и домой можно - 
да на руки
           положено 
пять обмороженных. 
Сегодня,
         на лестнице,
                      грязной и тусклой, 
копались
         обывательские
                       слухи-свиньи. 
Деникин
        подходит
                 к самой,
                          к тульской, 
к пороховой
            сердцевине. 
Обулись обыватели,
                   по пыли печатают 
шепотоголосые
              кухарочьи хоры.  
- Будет...
           крупичатая!..
                         пуды непочатые... 
ручьи - чай,
             сухари,
                     сахары. 
Бли-и-и-зко беленькие, 
береги керенки!- 
Но город
         проснулся,
                    в плакаты кадрованный,- 
это
    партия звала:
                  "Пролетарий, на коня!" 
И красные
          скачут
                 на юг
                       эскадроны - 
Мамонтова
          нагонять. 
Сегодня       
        день
             вбежал второпях, 
криком
       тишь
            порвав, 
простреленным
              легким
                     часто хрипя, 
упал
     и кончался,
                 кровав. 
Кровь
      по ступенькам
                    стекала на пол, 
стыла
      с пылью пополам 
и снова
        на пол
               каплями
                       капала 
из-под пули
            Каплан.
Четверолапые
             зашагали, 
визг
     шел
         шакалий.
Салоп
      говорит
              чуйке, 
чуйка
      салопу:  
- Заёрзали
           длинноносые щуки! 
Скоро
      всех
           слопают! -
А потом
        топырили
                 глаза-тарёлины 
в длинную
          фамилий
                  и званий тропу. 
Ветер
      сдирает
              списки расстрелянных, 
рвет,
      закручивает
                  и пускает в трубу.
Лапа
     класса
            лежит на хищнике - 
Лубянская
          лапа
               Че-ка.
- Замрите, враги!
                  Отойдите, лишненькие!
Обыватели!
           Смирно!
                   У очага!- 
Миллионный
           класс
                 вставал за Ильича
против
       белого
              чудовища клыкастого, 
и вливалось
            в Ленина,
                      леча, 
этой воли
          лучшее лекарство. 
Хоронились
           обыватели
                     за кухни,
                               за пеленки. 
- Нас не трогайте -
                    мы
                       цыпленки.
Мы только мошки, 
мы ждем кормежки.
Закройте,
          время,
                 вашу пасть! 
Мы обыватели - 
нас обувайте вы, 
и мы 
     уже
         за вашу власть.-
А утром
        небо -
               веча звонница!
Вчерашний
          день
               виня во лжи, 
расколоколивали
                птицы и солнце: 
жив,
     жив,
          жив,
               жив!
И снова
        дни
            чередой заводной 
сбегались 
          и просили.
- Идем
       за нами -
                 "еще
                      одно 
усилье". 
От боя к труду -
                 от труда
                          до атак,- 
в голоде,
          в холоде
                   и наготе 
держали
        взятое,
                да так, 
что кровь
          выступала из-под ногтей.
Я видел
        места,
               где инжир с айвой 
росли
      без труда
                у рта моего,- 
к таким
        относишься
                   иначе. 
Но землю,
          которую
                  завоевал 
и полуживую
            вынянчил, 
где с пулей встань,
                    с винтовкой ложись, 
где каплей
           льешься с массами,- 
с такою
        землею
               пойдешь
                       на жизнь, 
на труд,
         на праздник
                     и на смерть!
16
Мне
    рассказывал
                тихий еврей, 
Павел Ильич Лавут: 
"Только что
            вышел я
                    из дверей, 
вижу -
       они плывут..." 
Бегут
      по Севастополю 
к дымящим пароходам. 
За день
        подметок стопали, 
как за год похода. 
На рейде
         транспорты
                    и транспорточки, 
драки,
       крики,
              ругня,
                     мотня,- 
бегут
      добровольцы,
                   задрав порточки,- 
чистая публика
               и солдатня. 
У кого -
         канарейка,
                    у кого -
                             роялина, 
кто со шкафом,
               кто
                   с утюгом.
Кадеты -
         на что уж
                   люди лояльные - 
толкались локтями,
                   крыли матюгом.
Забыли приличия,
                 бросили моду,
кто -
      без юбки,
                а кто -
                        без носков. 
Бьет
     мужчина
             даму
                  в морду, 
солдат
       полковника
                  сбивает с мостков. 
Наши наседали, 
               крыли по трапам, 
кашей
      грузился
               последний эшелон. 
Хлопнув
        дверью,
                сухой, как рапорт, 
из штаба
         опустевшего
                     вышел он. 
Глядя
      на ноги, 
шагом
      резким 
шел
    Врангель 
в черной черкеске. 
Город бросили. 
На молу -
          голо. 
Лодка
      шестивёсельная 
стоит 
      у мола. 
И над белым тленом, 
как от пули падающий, 
на оба
       колена 
упал главнокомандующий.  
Трижды
       землю
             поцеловавши, 
трижды
       город
             перекрестил. 
Под пули
         в лодку прыгнул...
                            - Ваше 
превосходительство,
                    грести? -
                              - Грести! - 
Убрали весло. 
Мотор
      заторкал. 
Пошла
      весело 
к "Алмазу"
           моторка. 
Пулей
      пролетела
                штандартная яхта. 
А в транспортах-галошинах
                          далеко,
                                  сзади, 
тащились
         оторванные
                    от станка и пахот, 
узлов
      полтораста
                 накручивая за день.
От родины
          в лапы турецкой полиции, 
к туркам в дыру,
                 в Дарданеллы узкие, 
плыли
      завтрашние галлиполийцы, 
плыли
      вчерашние русские.
Впе-
     реди
          година на године.
Каждого
        трясись,
                 который в каске.
Будешь
       доить
             коров в Аргентине, 
будешь
       мереть
              по ямам африканским.
Чужие
      волны
            качали транспорты, 
флаги
      с полумесяцем
                    бросались в очи, 
и с транспортов
                за яхтой
                         гналось -
                                   "Аспиды, 
сперли казну
             и удрали, сволочи".
Уже
    экипажам оберегаться 
пули
     шальной
             надо. 
Два
    миноносца-американца 
стояли
       на рейде
                рядом. 
Адмирал
        трубой обвел 
стреляющих
           гор
               край:
- Ол 
райт.-
И ушли
       в хвосте отступающих свор,- 
орудия на город,
                 курс на Босфор.
В духовках солнца
                  горы
                       жаркое. 
Воздух
       цветы рассиропили.
Наши
     с песней
              идут от Джанкоя, 
сыпятся
        с Симферополя.
Перебивая
          пуль разговор, 
знаменами
          бой
              овевая, 
с красными
           вместе
                  спускается с гор 
песня
      боевая. 
Не гнулась,
            когда
                  пулеметом крошило, 
вставала,
          бесстрашная,
                       в дожде-свинце:
"И с нами
          Ворошилов, 
                     первый красный офицер". 
Слушают
        пушки,
               морские ведьмы,
У-
   ле-
       петывая
               во винты во все, 
как сыпется
            с гор
                  - "готовы умереть мы 
за Эс Эс Эс Эр!" - 
Начштаба
         морщит лоб.
Пальцы
       корявой руки 
буквы
      непослушные гнут: 
"Врангель
          оп-
          раки-
          нут 
в море
       Пленных нет". 
Покамест -
           точка 
и телеграмме
             и войне. 
Вспомнили -
            недопахано,
                        недожато у кого, 
у кого
       доменные
                топки да зори. 
И пошли,
         отирая пот рукавом, 
расставив
          на вышках
                    дозоры.
17
Хвалить
        не заставят
                    ни долг,
                             ни стих 
всего,
       что делаем мы. 
Я 
  пол-отечества мог бы
                       снести, 
а пол -
        отстроить, умыв. 
Я с теми,
          кто вышел
                    строить
                            и месть
в сплошной
           лихорадке
                     буден. 
Отечество
          славлю,
                  которое есть, 
но трижды -
            которое будет. 
Я 
  планов наших
               люблю громадьё, 
размаха
        шаги саженьи. 
Я радуюсь
          маршу,
                 которым идем 
в работу
         и в сраженья.
Я вижу -
         где сор сегодня гниет, 
где только земля простая - 
на сажень вижу,
                из-под нее 
коммуны
        дома
             прорастают.
И меркнет
          доверье
                  к природным дарам 
с унылым
         пудом сенца, 
и поворачиваются
                 к тракторам 
крестьян
         заскорузлые сердца. 
И планы,
         что раньше
                    на станциях лбов 
задерживал
           нищенства тормоз, 
сегодня
        встают
               из дня голубого,
железом
        и камнем формясь. 
И я,
     как весну человечества, 
рожденную
          в трудах и в бою, 
пою
    мое отечество,
                   республику мою!
18
На девять
          сюда
               октябрей и маёв, 
под красными
             флагами
                     праздничных шествий, 
носил
      с миллионами
                   сердце мое, 
уверен
       и весел,
                горд
                     и торжествен. 
Сюда
     под траур
               и плеск чернофлажий, 
пока
     убитого
             кровь горяча, 
бежал,
       от тревоги,
                   на выстрелы вражьи, 
молчать
        и мрачнеть,
                    кричать
                            и рычать. 
Я 
  здесь
        бывал
              в барабанах стучащих
и в мертвом
            холоде
                   слез и льдин, 
а чаще еще -
             просто
                    один. 
Солдаты башен
              стражей стоят, 
подняв
       свои
            островерхие шлемы, 
и, злобу
         в башках куполов
                          тая, 
притворствуют
              церкви,
                      монашьи шельмы. 
Ночь -
       и на головы нам 
луна. 
Она
    идет
         оттуда откуда-то...
оттуда,
       где
           Совнарком и ЦИК, 
Кремля
       кусок
             от ночи откутав, 
переползает
            через зубцы. 
Вползает
         на гладкий
                    валун, 
на секунду
           склоняет
                    голову, 
и вновь
        голова-лунь 
уносится
         с камня
                 голого.  
Место лобное - 
для голов
          ужасно неудобное.
И лунным
         пламенем
                  озарена мне 
площадь
        в сияньи,
                  в яви,
                         в денной...
Стена -
        и женщина со знаменем 
склонилась
           над теми,
                     кто лег под стеной.
Облил
      булыжники
                лунный никель, 
штыки
      от луны
              и тверже
                       и злей,
и, 
   как нагроможденные книги,-
его
    мавзолей. 
Но в эту
         дверь
               никакая тоска 
не втянет
          меня,
                черна и вязка,- 
души
     не смущу
              мертвизной,- 
он бьется,
           как бился
                     в сердцах
                               и висках, 
живой
      человечьей весной.  
Но могилы
          не пускают,-
                       и меня 
останавливают имена.
Читаю угрюмо:
              "товарищ Красин". 
И вижу -
         Париж
               и из окон Дорио... 
И Красин
         едет,
               сед и прекрасен, 
сквозь радость рабочих,
                        шумящую морево. 
Вот с этим
           виделся,
                    чуть не за час. 
Смеялся.
         Снимался около... 
И падает
         Войков,
                 кровью сочась,- 
и кровью
         газета
                намокла.
За ним
       предо мной
                  на мгновенье короткое 
такой,
       с каким
               портретами сжились,- 
в шинели измятой,
                  с острой бородкой, 
прошел
       человек,
                железен и жилист.
Юноше,
       обдумывающему
                     житье, 
решающему -
            сделать бы жизнь с кого,
скажу,
       не задумываясь -
                        "Делай ее 
с товарища
           Дзержинского". 
Кто костьми,
             кто пеплом
                        стенам под стопу 
улеглись...
            А то
                 и пепла нет.
От трудов,
           от каторг
                     и от пуль, 
и никто
        почти -
                от долгих лет.
И чудится мне,
               что на красном погосте 
товарищей
          мучит
                тревоги отрава. 
По пеплам идет,
                сочится по кости, 
выходит
        на свет
                по цветам
                          и по травам. 
И травы
        с цветами
                  шуршат в беспокойстве. 
- Скажите -
            вы здесь?
                      Скажите -
                                не сдали? 
Идут ли вперед?
                Не стоят ли? -
                               Скажите. 
Достроит
         коммуну
                 из света и стали  
республики
           вашей
                 сегодняшний житель? - 
Тише, товарищи, спите... 
Ваша
     подросток-страна 
с каждой
         весной
                ослепительней, 
крепнет,
         сильна и стройна. 
И снова
        шорох
              в пепельной вазе, 
лепечут
        венки
              языками лент:
- А в ихних
            черных
                   Европах и Азиях 
боязнь,
        дремота и цепи? -
                          Нет! 
В мире
       насилья и денег, 
тюрем
      и петель витья - 
ваши
     великие тени 
ходят,
       будя
            и ведя.
- А вас
        не тянет
                 всевластная тина?
Чиновность
           в мозгах
                    паутину
                            не свила?
Скажите -
          цела?
                Скажите -
                          едина?
Готова ли
          к бою
                партийная сила? 
Спите,
       товарищи, тише... 
Кто
    ваш покой отберет? 
Встанем,
         штыки ощетинивши, 
с первым
         приказом:
                   "Вперед!"
19
Я
  земной шар 
чуть не весь
             обошел,- 
и жизнь
        хороша, 
и жить
       хорошо. 
А в нашей буче,
                боевой, кипучей,- 
и того лучше. 
Вьется
       улица-змея. 
Дома
     вдоль змеи. 
Улица -
        моя. 
Дома -
       мои. 
Окна
     разинув, 
стоят
      магазины. 
В окнах
        продукты: 
вина,
      фрукты.
От мух
       кисея. 
Сыры
     не засижены. 
Лампы
      сияют. 
"Цены
      снижены". 
Стала
      оперяться 
моя
    кооперация. 
Бьем
     грошом. 
Очень хорошо. 
Грудью
       у витринных
                   книжных груд. 
Моя
    фамилия
            в поэтической рубрике. 
Радуюсь я - 
            это
                мой труд 
вливается
          в труд
                 моей республики. 
Пыль
     взбили
            шиной губатой - 
в моем
       автомобиле 
мои
    депутаты. 
В красное здание
                 на заседание.
Сидите,
        не совейте 
в моем
        Моссовете.
Розовые лица. 
Револьвер
          желт.
Моя
    милиция 
меня
     бережет. 
Жезлом
       правит, 
чтоб вправо
            шел.
Пойду
      направо. 
Очень хорошо.
Надо мною
          небо. 
Синий
      шелк! 
Никогда
        не было 
так
    хорошо!
Тучи-
      кочки 
переплыли летчики.
Это
    летчики мои.
Встал,
       словно дерево, я.
Всыпят,
        как пойдут в бои, 
по число
         по первое.
В газету
         глаза: 
молодцы - венцы! 
Буржуям
        под зад 
наддают
        коленцем. 
Суд
    жгут.
Зер
    гут.
Идет
     пожар 
сквозь бумажный шорох. 
Прокуроры
          дрожат.
Как хорошо! 
Пестрит
        передовица 
угроз паршой. 
Чтоб им подавиться. 
Грозят?
        Хорошо.
Полки
      идут 
у меня на виду. 
Барабану
         в бока 
бьют
     войска. 
Нога
     крепка, 
голова
       высока. 
Пушки
      ввозятся,- 
идут
     краснозвездцы. 
Приспособил
            к маршу 
такт ноги: 
вра-
     ги 
        ва-
            ши - 
мо-
    и 
      вра-
           ги.
Лезут?
       Хорошо.
Сотрем
       в порошок.
Дымовой 
        дых
            тяг. 
Воздуха береги. 
Пых-дых,
         пых-
              тят 
мои фабрики. 
Пыши,
      машина,
              шибче-ка, 
вовек чтоб
           не смолкла,- 
побольше
         ситчика 
моим
     комсомолкам. 
Ветер
      подул 
в соседнем саду. 
В ду-
      хах 
          про-
               шел. 
Как хо-
        рошо! 
За городом -
             поле. 
В полях -
          деревеньки. 
В деревнях -
             крестьяне.
Бороды
       веники.
Сидят
      папаши.
Каждый
       хитр. 
Землю попашет, 
попишет
        стихи.
Что ни хутор, 
от ранних утр 
работа люба. 
Сеют,
      пекут 
мне
    хлеба. 
Доят,
      пашут, 
ловят рыбицу. 
Республика наша 
строится,
          дыбится. 
Другим
       странам
               по сто. 
История -
          пастью гроба. 
А моя
      страна -
               подросток,-
твори,
       выдумывай,
                  пробуй! 
Радость прет.
              Не для вас
                         уделить ли нам?! 
Жизнь прекрасна 
                и
                  удивительна. 
Лет до ста
           расти 
нам
    без старости. 
Год от года
            расти 
нашей бодрости. 
Славьте,
         молот
               и стих, 
землю молодости.
[1927]

comentários e análise em:

http://v-v-mayakovsky.ru/books/item/f00/s00/z0000004/st107.shtml

a_ignore_q_80_w_1000_c_limit_1

meu tio da américa

[seg] 10 de dezembro de 2018

peito em febre.

acordo cedo.

mate, chamego no cão, sofá e tevê.

aleatoriamente «mon oncle d’amérique». um filme francês de 1980, do gênero drama psicológico, dirigido por Alain Resnais. inspirado nas teorias do professor Henri Laborit, médico, biólogo e pesquisador do comportamento humano (behaviorista).

Roteiro: Henri LaboritJean Gruault

[PS leia a excelente crítica sobre o filme feita por Amanda Aouad Almeida do cinepipocacult]

meu-tio-da-america-03

«DOIS ANOS MAIS TARDE. QUINTA-FEIRA, 4 DE OUTUBRO DE 1979

Colocamos um rato numa gaiola… com dois compartimentos…  ou seja, um espaço separado|por uma divisória com uma porta… em que o chão está eletrificado, intermitentemente. E, antes que a eletricidade passe pelo chão, um sinal previne o animal… de que, em 4 segundos a corrente vai passar. A princípio ele não sabe… Percebe depressa, mas de início fica inquieto. Rapidamente vê a porta aberta e passa para a divisória ao lado. O mesmo volta a acontecer alguns segundos depois. Ele aprenderá também muito rapidamente… que pode evitar o pequeno choque elétrico nas patas… passando para o compartimento da gaiola, onde estava a princípio. Este animal, é submetido a esta experiência… durante uns 10 minutos por dia durante 7 dias seguidos… ao fim desse 7 dias… está em perfeitas condições.  Saúde perfeita. Pelo suave… pressão arterial normal. Ele evitou, através da fuga, a punição. Conseguiu prazer. E manteve o seu equilíbrio biológico.  O que é fácil para um  rato numa gaiola… é muito mais difícil para o Homem em sociedade. Certas necessidades foram criadas… por essa vida em sociedade, desde a infância. e raramente pode, para satisfazer essas necessidades… recorrer ao combate quando a fuga se revela ineficaz.  Quando dois indivíduos|têm objetivos diferentes… ou o mesmo objetivo… mas competem pelo mesmo objetivo… há um vencedor e um perdedor.  Se estabelecerá uma dominação… de um dos indivíduos sobre o outro. A procura da dominação num espaço a que chamamos… território… é a base fundamental… de todo o comportamento humano, embora não estejamos conscientes das motivações. Não há um instinto de propriedade, nem um instinto para dominar. Há apenas a aprendizagem, do sistema nervoso de um indivíduo… da necessidade de conservar à sua disposição um objeto ou um ser que seja desejado… invejado… por outro ser. Já dissemos que não|somos mais do que os outros. Uma criança selvagem, abandonada longe dos outros… nunca se tornará um homem. Nunca aprenderá a falar, ou a andar. Se comportará como um animalzinho. Através da linguagem, o Homem tem sido capaz de transmitir de geração em geração… toda a experiência que acumulou durante milhões de anos. Ele já não pode, há muito tempo, assegurar a sua sobrevivência por si próprio. Ele precisa de outros para poder viver. Ele não sabe fazer tudo, não é politecnista. (…) a sobrevivência do grupo está ligada… ao ensino desde criança… daquilo que é necessário para funcionar em sociedade. Ensinamos a não fazer cocô nas calças,|a fazer xixi na privada. Depois, rapidamente, ensinamos|como ele deve se comportar… para que a coesão do grupo possa existir. Ensinamos o que é belo, o que é bom… o que é mau, o que é feio. Dizemos o que deve fazer… e punimos ou recompensamos… independentemente da sua própria busca do prazer… punimos ou recompensamos… de modo que a sua ação… esteja conforme as necessidades de sobrevivência do grupo. Está quente… Cuidado! Vai se queimar. Vê como gira? Sente-se direito! Aperte a mão da senhora. – Repete comigo: “U.S: go home!”|- U.S. go home. Um, dois, segundo, três, quatro… tem quatro dedos!  Estamos começando a perceber como nosso sistema nervoso funciona. Só há uns 20 ou 30 anos… é que somos capazes de compreender. Como à partir de moléculas químicas que constituem a base… se estabelecem conexões nervosas, que serão programadas… }impregnadas, pelo condicionamento social. E tudo isso, num mecanismo inconsciente. Em outras palavras, os nossos impulsos e automatismos culturais… serão mascarados pela linguagem, pelo discurso lógico. “Morrer pelo país|é um destino tão grandioso… que legiões implorarão uma morte tão bela.” “A raça branca, a mais perfeita das raças humanas… habita sobretudo na Europa, na Ásia Ocidental… Norte de África e América.” Portanto…  15 francos por um primeiro lugar… 10 francos por um segundo… 5 francos por um terceiro… e a partir do quarto… um pontapé no traseiro! (…)  Assim, a linguagem ajuda a esconder a causa da dominância… para mascarar o mecanismo que estabelece essa dominância… e a convencer o indivíduo que, ao trabalhar para o coletivo social… realiza o seu próprio prazer. Embora geralmente não faça mais… do que manter posições hierárquicas… que se escondem por detrás de álibis linguísticos. Álibis fornecidos pela linguagem, que servem de desculpa.

Nessa segunda situação… a porta entre os dois compartimentos está fechada. O rato não pode fugir. Vai, portanto, passar por uma punição que não pode escapar. Esta punição vai provocar nele um comportamento de inibição. Ele aprende que qualquer ação é inútil, que não pode fugir nem lutar. Inibe-se. Esta inibição, acompanhada no Homem, pelo que chamamos de angústia… é também acompanhada, no seu organismo, por profundas perturbações biológicas. Se um micróbio está presente no ambiente… embora, normalmente,  as defesas funcionassem… estão inibidas, e ele pega uma infecção. Se há uma célula cancerosa, que, normalmente, seria destruída… vai produzir um câncer. E todas essas desordens biológicas desencadeiam… aquilo que chamamos de doenças da “civilização”, ou psicossomáticas. As úlceras no estômago, a pressão alta… a insonia, a fadiga… o mau-estar.

Na terceira situação… o rato não pode fugir. Irá receber a mesma punição… mas será confrontado com outro rato… que será seu adversário. Nesse caso, ele vai lutar. Este combate é absolutamente inútil… não permitirá evitar a punição. Mas ele vai agir. O sistema nervoso é feito para agir. Este rato não vai apresentar qualquer problema patológico… como os que vimos no caso anterior. Vai ficar em excelentes condições… embora tenha recebido a mesma punição. Mas, no caso do Homem… as leis da sociedade|normalmente proíbem… essa violência defensiva. O operário que vê diariamente… o encarregado que odeia… não pode lhe partir a cara. Acabaria na prisão. Não pode fugir, ficaria sem trabalho. E, todos os dias da semana, todas as semanas do mês… todos os meses, às vezes, durante anos… está impedido de agir. O Homem tem diversas  maneiras de lutar… contra este impedimento da ação. Pode recorrer à agressividade. A agressividade nunca é gratuita. É sempre uma resposta… ao impedimento da ação. No aliviamos, numa explosão agressiva… que raramente compensa, mas que, no funcionamento do sistema nervoso, é perfeitamente explicável.

(…) Assim, como dizíamos… uma pessoa, numa situação em que a ação é impedida…  se esta se prolonga, vai afetar a saúde… as perturbações biológicas consequentes… não causarão apenas… o aparecimento de doenças infecciosas… mas também o comportamento a que chamamos de “doenças mentais”. Quando a agressividade não se exprime contra os outros… pode ainda exprimir-se contra si próprio, de duas maneiras: somatizando, ou seja, dirigindo a agressividade sobre o estômago, deixando um buraco… uma úlcera… ou para o coração e as artérias, causando hipertensão arterial… por vezes, mesmo lesões agudas… que conduzem a doenças cardíacas brutais…. enfartes, hemorragias cerebrais; ou desenvolvendo alergias ou crises de asma. A outra forma de orientar a agressividade… contra si próprio, de uma forma ainda mais eficaz… é o suicídio!  Quando não podemos dirigir a agressividade para os outros… podemos ainda ser agressivos com nós mesmos.»

***

plano da tarde:

matear na praia, com a minha mãe e minha filha.

e tirar fotos

***

MATILDE CAMPILHO

Matilde Campilho
Escute lá
isto é um poema
não fala de amor
não fala de cachecóis
azuis sobre os ombros
do cantor que suspende
os calcanhares
na berma do rochedo
Não fala do rolex
nem da bandeirola
da federação uruguaia
de esgrima
Não fala do lago drenado
na floresta americana
Não diz nada sobre
a confeitaria fedorenta
que recebe os notívagos
para o café da manhã
quando o dia já virou
Isto é um poema
não fala de comoções
na missa das sete
nem fala da percentagem
de mulheres que se espantam
com a imagem do marido
aparando a barba no ocaso
Não fala de tratores quebrados
na floresta americana
não fala da ideia de norte
na cidade dos revolucionários
Não fala de choro
não fala de virgens confusas
não fala de publicitários
de cotovelos gastos
Nem de manadas de cervos
Escute só
isto é um poema
não vai alinhar conceitos
do tipo liberdade igualdade e fé
Não vai ajeitar o cabelo
da menina que trabalha
com afinco na caixa registadora
do supermercado
Não vai melhorar
Não vai melhorar
isto é um poema
escute só
não fala de amor
não fala de santos
não fala de Deus
e nem fala do lavrador
que dedicou 38 anos
a descobrir uma visão
quase mística
do homem que canta
e atravessa
a estrada nacional 117
para chegar a casa
ou a algum lugar
próximo de casa.

PEDRA EXPLODIDA 
NA MÃO DO MONGE

Matilde Campilho

Penso em astronautas
não penso em árvores chinesas
penso na contagem dos cabelos
não penso em punhais
disfarçados de arma desportiva
Penso em camisas vermelhas
em minha camisa vermelha
com um pequeno buraco
na zona lombar
Penso no êxodo
dos vendedores de picolé
nas migrações pendulares
penso em garrafas vazias
penso em tanques de guerra
penso em jabuticaba & acarajé
Penso no rosto e nos braços
da cantora de Santo Amaro
penso em pipas e em meninos
soltando pipas.

The ABC of Love, Léonce Perret, 1923.

[ps… no final do dia… a surpresa… mesmo eu tendo jogado a toalha e não feito uma das avaliações da disciplina… passei em teoria literária… no limite. estou devendo um semestre para meus colegas de grupo, principalmente o carlos, por terem deixado meu nome no trabalho, mesmo eu não tendo respondido nenhuma questão. ou a cláudia, prof, que arrendondou minha nota pra cima pelo meu desenvolvimento na metade final do semestre… mas enfim, não importa, o que importa é que alguém me salvou nesse jornada de cursar mais um semestre de teoria literária… ]

foco rapaz… faça por você e pelos outros… o que os outros tem feito por você.

 

conversa fiada… do you speak bristol?

[ter] 4 de dezembro de 2018

LRJShitKc1YZJrFW

ever noticed how Bristolians put an L on the end of their words? 

[só pq estava aqui nos rascunhos… há dias… perdi o dia, mas esse acento é interessante…]

***

«Se fiamos num bem, que a mente cria,

                  Que outro remédio há aí senão ser triste?    

Antero de Quental, Sonetos»

resfriado. cansado. eu até tentei, mas não consigo sair dessa cama hoje. nem desse labirinto dos últimos dias… não consigo fazer coisas básicas.

[_] questões de teoria literária [função discente]
[_] questões para o jogo sociológico [função docente]
[_] preencher diários [função docente]
[_] ir trabalhar [sobrevivência]
[_] ajudar na construção da casa [família]
[x] estar com família [vida]
***
levantei… depois que insistiram, mas faltei.
e podei árvores… pra me distrair de ficar pensando nessas coisas que tenho que fazer e não faço. cravei um espinho no dedo, pra lembrar dele pelo resto da semana… tudo está doendo.
mas vi o sol branco [fff5f2] se pôr num céu rosa-azul, com uma borda tipo efeito 3D [anáglifo]. eu sei, as cores não eram essas… eu apenas estava fritando meus olhos ao expor meus fotorreceptores cruamente, sem filtro algum, por dois minutos enquanto o sol desaparecia.

apocalipse, uau!

[qua] 21 de novembro de 2018

tomando notas:

não falar de mim. dessa dificuldade de sair e ver as pessoas… apenas anotar o que lê, vê e delira.

«- “Onde estão as armas?”
Pergunta carrancudo o policial armado para o combate.
– “Na biblioteca” .
Respondeu o filósofo. 
E na biblioteca encontraram muitos livros. »

***

«4. Enfim, o pós-modernismo ameaça encarnar hoje estilos de vida e de filosofia nos quais viceja uma ideia, tida como arqui-sinistra: o niilismo, o nada, o vazio, a ausência de valores e de sentido para a vida. Mortos Deus e os grandes ideais do passado, o homem moderno valorizou a Arte, a História, o Desenvolvimento, a Consciência Social para se salvar. Dando adeus a essas ilusões, o homem pós-moderno já sabe que não existe Céu nem sentido para a História, e assim se entrega ao presente e ao prazer, ao consumo e ao individualismo. E aqui você pode escolher entre ser:
a) a criança radiosa — o indivíduo desenvolto, sedutor, hedonista integrado à tecnologia, narcisista com identidade móvel, flutuante, liberado sexualmente, conforme o incensam Lipovestsky, Fiedler e Toffler, alegres gurus que vamos visitar logo mais;
b) o andróide melancólico — o consumidor programado e sem história, indiferente, átomo estatístico na massa, boneco da tecnociência, segundo o abominam Nietzsche e Baudrillard, Lyotard, profetas do apocalipse cujo evangelho também vamos escutar.
Assim, tecnociência, consumo personalizado, arte e filosofia em torno de um homem emergente ou decadente são os campos onde o fantasma pós-moderno pode ser surpreendido. (pp. 10-11) (…) Ora, descobriu-se há alguns anos, com a Lingüística, a Antropologia, a Psicanálise, que, para o homem, não há pensamento, nem mundo (nem mesmo homem), sem linguagem, sem algum tipo de Representação. Mais: a linguagem dos meios de comunicação dá forma tanto ao nosso mundo (referente, objeto), quanto ao nosso pensamento (referência, sujeito). Para serem alguma coisa, sujeito e objeto passam ambos pelo signo. A pós-modernidade é também uma Semiurgia, um mundo super-recriado pelos signos. Quando nosso urbanóide, na fabulazinha, se sente irreal, o ego e o mundo surgindo-lhe vagos como um fantasma, é porque ele manipula cada vez mais signos em vez de coisas. Sua sensibilidade é frágil, sua identidade, evanescente. Na pós-modernidade, matéria e espírito se esfumam em imagens, em dígitos num fluxo acelerado. A isso os filósofos estão chamando desreferencialização do real e dessubstancialização do sujeito, ou seja, o referente (a realidade) se degrada em fantasmagoria e o sujeito (o individuo) perde a substância interior, sente-se vazio (pp. 15-16)»  SANTOS, Jair Ferreira dos. O que é Pós-Moderno. São Paulo: Brasiliense, 2004. – Coleção primeiros passos; 165) 22ª reimpr. da 1ª ed. de 1986.

***

exercício noturnos. autoria b.

titri/trindade – florianópolis.

I – a esmo

caminhei a esmo
para não ficar
andando em círculos,
no mesmo pensamento.

II – anatomia da lágrima contida

sob a pálpebra
o filme lacrimal tem três camadas
mas há um embargo,
um amontoado de palavras não ditas,
verbo-pranto,
vazão represada
lágrima contida.

III – poe.a.mar-se

jogar palavras no papel
distrai a dor
que sufoca o peito.

não desata o nó,
o permanente impasse
deste corpo-linguagem,

mas desfaz o laço
ao poe.a.mar-se

IV – led

semáforos
faróis
lâmpadas
todos os tons
de amarelo, branco
verde, vermelho

e a espera da noite
sinaliza o caminho
pisca, da seta,
freia, adverte,
siga, mas não siga em vão…
venha, vá, não pare não…

brilha nessa escuridão.

***

“Marca Registrada” (1975, duração: 8’) de Letícia Parente

**

Robert-Longo-05

«Sword of the Pig» (1983, madeira pintada e serigrafia em alumínio) de Robert Longo

we’ve changed, honey boo, mas os climogramas permanecem

[dom] 18 de novembro de 2018

«We’ve changed, honey Boo Como estava previsto nos registos, agora você é muito mais dada à astrologia e eu ao estudo dos cafés servidos nas beiras de estrada. A polícia não nos procura mais. O tribunal dos seiscentos dias resolveu que a misturada que fizemos com os nomes dos pássaros já não é uma questão para a segurança interna. Mensagens encriptadas na bula dos medicamentos, aromas desleais enfiados à socapa nos pacotinhos de sorvete, assobio nos ouvidos do sinaleiro- tudo parou. Quase nos prendiam por tráfico de influências, mas agora as urbanizações andam muito sossegadas. Daniel, entretanto, está morto. Walter emudeceu no caminho da composição e os jornais usam datas estranhas em seus cabeçalhos. Junto àquelas figuras de aviões e homens fardados aparece o nome do décimo sexto mês. Mudou tudo, honey, e a distância entre nós não foi certamente a causa para toda a explosão. Existem mais de trinca e nove marcas diferentes de café, isso sem contar as misturas solúveis. As professoras de Westbridge preferem-no forte. Os astronautas fora de missão bebem cafezinho claro, não vá acontecer uma emergência qualquer — quem entende de gravidade está muito consciente da ligação entre leveza e sono. Antes do horóscopo e dos mapas você prestava alguma atenção ao despertar do soldado. Acho que tinha qualquer coisa a ver com luz ou com melancolia, tinha certamente tudo a ver com crença. Quero dizer, tu trabalhavas na tipografia e eu ainda guardo a revista onde plantaste o retrato do barcalhão fazendo a vênia à alvorada. Falávamos muito de príncipes nessa época, e os príncipes pertencem às manhãs. Cada motel serve um café diferente, raios. Distingo os ares da China do vento do Cazaquistão num minuto. We’ve changed, honey boo, mas os climogramas permanecem.» Honey Boo. Matilde Campilho

prêt à jeter

[sáb] 17 de novembro de 2018

«Escute só, isto é muito sério.
Anda, escuta que isso é sério!
O mundo está tremendamente esquisito. Há dez anos atrás o Leon me disse que existe uma rachadura em tudo e que é assim que a luz entra, não sei se entendi. Você percebe alguma coisa da mistura entre falhas e iluminação?
(…) Quantos amores você sonha
em que Fernando, que Ofélia,
que cinema, que bandeira,
em que cabelo você mora.
Qual dos túneis de Copacabana?
Reze para seus santos quando atravessar.
É, é impossível viver no país de Deus e seu tesouro barato.
(…)» Fevereiro – Matilde Campilho

PRÊT À JETER”: L’OBSOLESCENCE PROGRAMMÉE ET LA THEORIE DE LA DECROISSANCE DEVANT AU DROIT AU DEVELOPPEMENT ET À CONSOMMER
Maria Beatriz Oliveira da Silva

não é cair: é voar com estilo

[sex] 16 de novembro de 2018

«I was going to write you a poem, but then I didn’t. A week ago I wrote you a tiny telegram e dizia “I’ll be home soon. Do not cry, Princess.” Foi dura pra caramba essa distância, mas é bom saber que você se fez rainha e que o afastamento de dois corpos em muito contribuiu para isso. Doeu, mas foi. E os santos padroeiros ajudaram: Sebastião, António, Jorge e as multidões revolucionárias que andam às cabeçadas com a crise económica. Às vezes penso na fazenda do meu pai. É como aquela imagem do rosto do tigre que me vem às barbas, mas depois passa. Também escuto as canções do Tim Maia mas nada resolve muito bem. Só sei da fazenda do pai, da fronha do tigre, do choro do mendigo e… vá lá, vai… já é do caraças. Fiz-me poeta para dizeres “Ok, don’t you understand?”, como dizia o rapaz à chuva. “Don’t you?” Isto não é um videoclipe, esquece. Alguns monges andam procurando mirra nas extremidades dos grãos da terra, mas já sabemos que isso é um valente estado de ilusão. Ou então é fé, sabe-se lá. Tu deves saber. Tu sabes muito sobre escavação e oração. Esta noite escrevi o terceiro pedido de casamento, mas acho que já não vais na conversa. Faz tripas, coração mas sei muito bem que me amas pelos olhinhos e nunca pelas coisas que um dia morrem de podres, zonas internas e tal. Poemas… bah! Andas aí empenhada em saber por que raio é que escrevo em inglês mas… nem eu sei. Deve ser tão mais fácil mentir em estrangeiro, disse que isto de poesia era tudo verdade mas, não sei não. Também achei que o amor tinha muito menos mutação que um plátano, e agora fico aqui sentada na fazenda assistindo à transição das estações. Alguém fez disto uma enorme ilusão, e olha que nem sei o que é a morte. My bad, or my luck. Os olhos da avó ainda são azuis. Está tudo igual naquela sala, só puxaram os sofás um pouco mais pra frente. É da crise, sei lá. A Europa não parece querer ter outra palavra. Vi que na cidade um homem se suspende a troco de dinheiro e que fica na praça por horas e horas. Faz um cento e tal de euros por mês. Saudade do Real, my friend… Saudade de tudo aquilo que a gente foi um dia mas agora só existem os poemas, a mentira dos poemas e a tradução dos poemas feita por heróis que julgam…sei lá, amar a história que já morreu. Guarda o número sessenta mil. Pode ser que te dê sorte.» Matilde Campilho

***

3h27 calor dos infernos. mosquitos de toda a ordem e grau… zuuuuuneeeemmm… não consigo dormir. algo me engasga…

bandoli me apresenta essa pérola, matilde.

***

P_20181115_152215

Texturas.

Um dia foi semente,
um dia foi árvore.
Um dia foi parede,
noutro foi caixaria.
Hoje seus cortes suportam
a casa em construção…
guardam as marcas
do artífice e da arte.

***

tomar nota:

«(…) Uma coisa que me ajudou muito foi entender a diferença que Djamila Ribeiro faz entre opressão e sofrimento. Outra foi um entrevista de Talíria Petrone em que ela fala de territórios e representatividade na esquerda. Estou lendo o que a Bell Hooks fala sobre classe e etnia no feminismo. Existe uma dialética não tão óbvia quanto se deveria sobre o lugar de fala e o lugar de escuta. Na verdade a dificuldade em relação ao lugar de fala elucida uma dificuldade nos espaços de escuta. Eu creio que estes espaços são moldados por um sistema estrutural histórico fudido e cada vez mais desenvolvido tecnologicamente de opressão. Aqui tivemos o projeto de miscigenação que produz um mito de democracia racial perigoso e uma cultura de estupro latente. Lélia Gonzalez creio que trabalha bem a relação do racismo com o sexismo ao mesmo tempo que constrói o conceito de amerfricanidade. Então nós, mulheres brancas brasileiras, sobretudo as que, como eu, são dos estratos mais pobres da classe trabalhadora, provavelmente somos muito mais resultado da Redenção de Cam do que da descendência WASP. O colorismo é um debate super complexo, ainda mais numa sociedade em que a PM é racista e a miscigenação é pautada na cultura de estupro. A Angela Davis tem uma reflexão sobre a história dos direitos civis nas Américas bem bacana também em que faz uma revisão da questão de gênero, étnica e de classe e como foram tratadas na história moderna das Américas esses temas e nos movimentos sociais, como foram reprimidos, a importância da construção coletiva de solução em oposição aos acentuados conflitos nos níveis das experiências e reconhecimentos individuais. (…)» D. A.

***

4h17 upload… 297 de 779. é abril de 2011 ainda…

***

9h57 já tomei café, mas ainda continuo com sono. roberta respondeu meu email cinco minutos atrás, parece que tirei 7,25. ufa (respondi 9/10…).

mas meu peito está pesado ainda, talvez a poeira de ontem… ou da dúvida de sempre.

mentalizar… pensar positivo, aproveitar o dia de sol.

***

23h43 dia longo. vasos, pias, portas e janelas… aos poucos a casa nova vai ganhando seu contorno. e nessa que habito provisoriamente… um ninho de formigas em mudança resolveu se alojar ao meu lado, no quarto… assim não vai dar, vou cortar relações.

%d blogueiros gostam disto: